Выдвинув бельевой ящик, она подняла устилавшую дно бумагу, чтобы отряхнуть ее, и под бумагой увидела запечатанный конверт. Это было письмо Веснина, то самое «спешное, заказное», которое он ей отправил после получения приказа об организации КБ-217, то самое письмо, на которое он тщетно ждал ответа.
— Ах, доченька, — обрадовалась мать, — ведь я это письмо для того так далеко и спрятала, чтобы его не потерять!
Валя прочла письмо и заплакала.
— Может быть, ты проводишь меня к родным в Истру? — испугавшись ее слез, сказала мать. — Здесь мне так тоскливо будет в разлуке с тобой.
Таким образом, за два дня до отъезда на завод в Пермь Валя должна была ехать с матерью под Москву, в Истру.
Вернувшись домой, она застала в двери комнаты записку с сообщением о том, что звонил инженер Веснин, приехавший из Ленинграда, и что он скоро уезжает, а возможно даже, что уже уехал.
Валя стала звонить по номеру, который был указан в записке. Никто не отвечал. Она опустилась у телефона на стул. Никого в квартире не было. Она снова дала волю слезам.
Потом она встала, вытерла слезы и принялась затягивать ремни на своих двух чемоданах. Однако времени оставалось слишком довольно, чтобы принять решение:
— Пойду в гостиницу. Если не застану, тогда напишу в Ленинград из Перми.
Когда Валя уже подходила к подъезду гостиницы, ее неожиданно окликнули:
— Валенька, Валентина Александровна, товарищ Розанова, какими судьбами?
Перед ней, сияя пробором, со шляпой в руке, стоял Муравейский. Она так растерялась от неожиданности, что в ответ на его вопросы: «Что вы? Где вы? Как вы?» — могла только застенчиво улыбаться.
— Послушайте, — воскликнул Михаил Григорьевич, — а товарищ начальник ведь тоже здесь! Мы с Вольдемаром занимаем смежные номера. Умоляю вас, Валя, зайдите к нам!
— Меня вовсе не надо об этом умолять, — покраснела Валя.
— Если бы вы знали, Валя, в каком тяжелом душевном состоянии я нахожусь после ряда пережитых мною сегодня горьких разочарований!
Разочарований действительно было много. После неудачного визита в главк Михаил Григорьевич заходил в трест «Мосхладопром», но там его предложение тоже не имело успеха. Рухнула и надежда на транспорт. Дядя инженер-путеец наотрез отказался обсуждать со своим племянником технические проблемы:
— Ты бы о матери сначала подумал! Не легко ведь в ее годы, и в дождь и в снег, по шесть часов в день на бульваре деток прогуливать.
Мать робко возразила, что, напротив, это очень полезно, особенно для гипертоников.
Приняв активное участие в разгоревшейся дискуссии о гипертонии, нежный сын и преданный племянник едва дождался конца чаепития. Он спешил на концерт Марион Андерсон, где, по его предположению, должно было состояться свидание с прелестным секретарем товарища Дубова.
Михаил Григорьевич вошел в зал после звонка. В соседнем кресле по правую руку от Муравейского сидел рыжий мальчик лет четырнадцати.
— Ты сидишь на своем месте, малыш? — спросил Муравейский.
Мальчик показал билет.
— Ты сам этот билет купил?
— Мне мама дала.
Муравейскому захотелось схватить мальчишку за его розовое просвечивающее ухо, но он подавил этот порыв.
Высокая молодая дама, совершенно черная, как статуэтка знаменитого каслинского чугунного литья, в карминно-красном платье, которое почти совсем обнажало ее темную мускулистую спину, улыбнулась Муравейскому ослепляющей улыбкой. Затем, сверкнув белками своих великолепных глаз, она спросила на чистейшем русском языке:
— Извините, какой номер вашего кресла?
Михаил Григорьевич вскочил, чтобы дать ей пройти. Она заняла соседнее кресло.
И только теперь он заметил, что впереди, справа, слева сидят люди одной крови с замечательной певицей. Белокожие девушки, находившиеся среди этой экзотической публики, показались Муравейскому совершенно невзрачными.
— Простите… — обратился Муравейский к своей соседке.
Он хотел сказать: «Простите, где вы изучили так хорошо русский язык?» Но это томное «простите» отнес к себе высокий красавец мулат, который в это время поравнялся с креслом Муравейского и пытался пройти дальше. Михаил Григорьевич привстал, чтобы пропустить его.
Смуглый красавец сел рядом с очаровавшей Муравейского темнокожей дамой и заговорил с ней весьма живо по-испански.
Дождавшись антракта, Михаил Григорьевич покинул зал. Ему было ясно, что к Дубову не пробиться. От свидания с начальником планового отдела главка товарищем Тимофеевым Муравейский ничего хорошего для себя не предвидел.
Неожиданная встреча с Валей дала новое направление творческой фантазии Михаила Григорьевича.
«Сейчас не так еще поздно, — решил он. — Было бы вполне уместно вместе с Валей позвонить Наташе Волковой; возможно, даже навестить ее. А там, глядишь, и поужинаешь с академиком Волковым и установишь с ним, как говорится, интимный контакт».
Убедившись, что Веснина нет в номере, Муравейский заворковал:
— Маэстро не заставит себя долго ждать, вот-вот появится. У него в Москве знакомых нет, куда же мог бы он деться? Разве что заглянул к Наташе Волковой! Интересно было бы позвонить ей, чтобы проверить эту гипотезу.
— Звонить Волковым в такое время неудобно, — возразила Валя. — Они живут за городом, телефон стоит у Георгия Арсентьевича на столе в кабинете.
— Но ведь не каждый день в Москву приезжают друзья Наташи из Ленинграда, — настаивал Муравейский. — Может быть, сегодня мы все-таки обеспокоим этот священный настольный телефон?